Это не выгорание!
История личного опыта. Сара М. Бегли, кандидат медицинских наук, кафедра медицины и педиатрии, Медицинский центр Бостона и медицинская школа Бостонского университета.
За семь минут до его рождения монитор плода начал демонстрировать многократные замедления. Я знала, что это значит. Кто-то закричал: «Тужься! Выдавливай его!». И я натужилась, один раз. И его крик. Сына положили мне на руки, и я расплакалась.
Через несколько недель, все еще находясь дома в декретном отпуске, я заметила, что тело Генри стало горячим. Был жаркий день, но все же. Я померила ректальную температуру, она была нормальной. Через несколько часов он все еще был горячим и стал беспокойным. Я меряю температуру еще раз. Температура — сорок. Черт. Я беру его на руки и ищу свой телефон. Пока я ищу, он бледнеет и становится вялым. Я не могу найти телефон. Где же он? Я выбегаю на улицу и зову на помощь. Прибегают рабочие и сосед. С телефона рабочего мы звоним 911. Когда приезжает скорая, Генри уже не такой бледный, но я знаю, что новорожденных с температурой отправляют в отделение неотложной помощи и госпитализируют. Парамедик спрашивает: «Почему вы не развернули его? Вы звонили своему педиатру?»
Я хочу закричать этому парню: «Я сама педиатр! Это мой третий ребенок, ему три недели, и у него температура сорок!». Вместо этого я отсылаю скорую, мы с мужем садимся в машину и мчимся в отделение неотложной помощи. Мазки из носа, анализы крови, мочи, поясничная пункция. Врач возвращается с хорошими новостями: ни гриппа, ни респираторного вируса. Позже она приходит снова, уже не такая оптимистичная, и сообщает, что в поясничной пункции у Генри 10000 лейкоцитов. Время останавливается.
Следующие 48 часов мы ждем. Я не отхожу от Генри, только на 20 минут выхожу на улицу подышать. Я кормлю его грудью, он под капельницей. Мы с мужем спим по очереди на узкой кровати. Капельница выскальзывает из вены. Я выхожу из палаты, когда понимаю, что нависаю над медиками, Генри кричит, и это тоже не дает им сосредоточиться. Я хожу по коридорам, мечтая о берушах, чтобы не слышать его плача, и ненавижу себя за эти мысли. Наконец, мы получаем «хорошие новости». У него не бактериальный менингит, а обычный энтеровирус. Мы едем домой, усталые и испуганные.
Примерно через неделю я рыдаю в лифте по пути к педиатру, на прием после госпитализации. Меня трясет. Я не владею собой. Я абсолютно деморализована. Я не могу думать. Сев в машину, я выдыхаю и понимаю, что, возможно, это паническая атака. Если бы о таком мне сказал пациент, я провела бы диагностику тревожности и депрессии и предложила бы ему обратиться к психотерапевту. Но себе я говорю: «Ничего страшного. Это нормальная реакция на травмирующие события. Да и где взять время на психотерапию?»
К концу декретного отпуска меня охватывает ужас, но я выхожу на работу. Следующие недели и месяцы — как в тумане. У Генри развивается сильная экзема, он постоянно просыпается несколько раз за ночь. Регулярные визиты в отделение неотложной помощи и к педиатру. Однажды я почти уверена, что у него крапивница, но меня уверяют, что это просто диатез. Я постоянно тревожусь за него, но не имею представления, нормальна эта тревога или нет. Я всегда была тревожной, и большую часть своей жизни с удивлением (и завистью) замечала, что другие люди не так тревожны, как я.
Через несколько месяцев старший брат Генри касается его руками, вымазанными арахисовым маслом. Все его тело мгновенно покрывается красными пятнами. Мы даем ему Бенадрил и Записываемся на прием к аллергологу. Кожная проба и радиоаллергосорбентный тест показывают аллергию на арахис, лесной орех, яйца, семена кунжута и подсолнуха, собачью шерсть, пылевого клеща и рис. Я не представляю, что можно сделать, чтобы Генри был в безопасности. Я знаю, что пищевую аллергию часто диагностируют ошибочно, и надеюсь, что это наш случай.
После этого я думаю только о том, что мы едим, как едим, как готовим пищу, и как уберечь Генри от всех возможных аллергенов. О чем-то другом думать трудно. Во время визита к диетологу она спрашивает: «Как дела?», и меня душат рыдания. Она дает мне список частно практикующих психотерапевтов и психиатров. Она предупреждает, что мне вряд ли удастся найти кого-то, кто принимает страховку. По дороге на работу я продолжаю плакать. Я очень устала. Я подавлена. Я просто хочу отдохнуть. Возможно, пришло время заняться моей тревогой и депрессией. Я стараюсь бегать и медитировать, но это не помогает. Я звоню в страховую компанию и прошу список психотерапевтов, работающих с психическими расстройствами после родов. В списке нет никого, кто специализируется в области женского здоровья или послеродового здоровья. Я все равно звоню нескольким терапевтам, но мне никто не перезванивает. Прошу помощи у друзей и коллег. Кто-то рекомендует психолога. Она замечательная, но страховку не принимает. Она использует когнитивно-поведенческую терапию.
Через восемь недель я чувствую себя лучше, не идеально, но лучше.
Значительное внимание уделяется сегодня проблеме выгорания врачей. Ежегодно мы заполняем опросники о своем самочувствии, и я получаю десятки электронных писем о различных программах управления стрессом, связанным с нашей профессией. До рождения Генри, отвечая на эти опросники, я никогда не чувствовала, что проблема выгорания меня как-то касается. У меня замечательная работа. Мои исследования получили финансирование на следующие два года, я веду успешную клиническую программу, на создание которой, как я думала, понадобятся годы. У меня прекрасный коллектив, а мои пациенты доказывают, что мои усилия не напрасны. У меня гибкий график, интересные проекты, и я надеюсь, что они действительно важны. У меня прекрасный поддерживающий партнер, он наравне со мной заботится о нашей семье. Я устаю, но люблю свою работу. Попытки объяснить тревогу и стресс выгоранием врачей не отображают моего отношения к работе или к стрессу. На самом деле мне всегда было очевидно, что нет у меня никакого выгорания.
Но после рождения Генри я начала осознавать, что моя тревожность зашкаливает. Пожалуй, я всегда была тревожной, а после рождения каждого ребенка становилось все хуже. С многочисленными проблемами со здоровьем Генри, стало невозможно игнорировать тревожность и ее влияние на меня и мою семью. Сейчас ему почти 2,5 года. Я не знаю, почему, но в какой-то момент в последние пару месяцев туман начал рассеиваться. Я знаю, что расслабляться рано, но чувствую себя более уверенно, менее тревожно. Мир стал немного ярче.
Обсуждая свой опыт с друзьями и коллегами, я с удивлением обнаружила, что я такая не одна (конечно, не одна, тревожность и депрессия, особенно в послеродовой период, является распространенным явлением, и мои коллеги — не исключение). И я пытаюсь понять, что могло бы помочь мне легче вернуться к работе. В моем Штате сейчас расширяют возможности для декретных отпусков, хотя этого все еще недостаточно. Я приветствую эти шаги, но также думаю о том, как можно лучше помогать родителям вернуться на работу, особенно тем, кто переживает послеродовые расстройства психического здоровья. Моя история продолжается, и я надеюсь, что открытая дискуссия о проблемах послеродового психического здоровья поможет найти эффективные пути их решения для моих коллег и пациентов.